Мой отец, Дмитрий Петрович Понсов, родился в 1874 году в Соликамском уезде Пермской губернии. Окончил Иркутское ремесленное, а потом техническое училище. Как техник-путеец участвовал в строительстве железных дорог: вначале Забайкальской, затем Дальневосточной, а в 1904-1905 годах - Московской окружной. Сохранились интересные фотографии этого строительства и старой Москвы, сделанные им во время работы и прогулок. Мать, Лидия Митрофановна, была дочерью купца 1-й гильдии Митрофана Александровича Солодовникова. Поженились они в 1895 году. Тогда Дмитрий Петрович носил фамилию Поносов, которая не нравилась матери, поэтому отцу пришлось обратиться с прошением к императору о перемене фамилии. В 1904-м последовало высочайшее разрешение пермскому мещанину Дмитрию Поносову впредь именоваться Понсовым.
Первый ребенок у них родился в 1896 году - моя старшая сестра Женя. В 1899-м появился на свет Георгий, в 1904-м - Лидия, в 1907-м - Елена. Я родился значительно позже - в 1920 году.
В Москве мы жили в Средне-Кисловском переулке в шестикомнатной квартире. После революции две комнаты отобрали, отца лишили всех прав как буржуазного специалиста. Оставалась еще дача в деревне Кутузово на станции Крюково Николаевской железной дороги - большой двухэтажный дом. Потом, когда вышла замуж Лида, в московской квартире создалась теснота, и папа решил перевезти дом в город. С большими трудностями его доставили и собрали на Новосущевской улице. В доме имелось четыре квартиры: две внизу и две наверху. Мы занимали квартиру на первом этаже. Соседями нашими стали Илья Абрамович Шур и его супруга.
После революции отец одно время служил старостой в Никитском монастыре. Возможно там он и познакомился с митрополитом Трифоном (Туркестановым), дружбой с которым дорожил до конца своих дней. Когда в 1926 году монастырь закрыли, отец перешел в снесенную позже церковь в Хлыновском тупике.
В конце 1930-х - начале 1931 года власти попросту выгнали митрополита Трифона на улицу, запретив ему селиться в государственных домах и квартирах, чтобы принудить уехать из Москвы. Отец предложил владыке жить в нашем доме, и тот согласился. Обитал он в девятиметровой комнатке, к которой примыкал еще небольшой угол, отделенный от залы. Прислуживала ему пожилая монахиня: топила печь, готовила обед, прибиралась.
Между тем слежка за митрополитом Трифоном не пркращалась. В дом приходили под разными предлогами какие-то люди, выспрашивали у соседей, кто навещает владыку (об этом позже рассказывали Шуры).
До переезда к нам митрополит Трифон служил в храме Большое Вознесение. По воспоминаниям современников, однажды владыка попросил всех, пришедших на службу, коленнопреклоненно помолиться о здравии болевшего тогда старца Зосимы. Позже он перешел в Малое Вознесение. Митрополита Трифона все очень любили, и на его службы в этот небольшой храм стекалось столько народа, что нельзя было подойти к церкви. По благословению владыки мы с папой во время службы находились в алтаре.
5 марта 1934 года мой отец умер. И хотя владыка тяжко болел, он сам отпел его в Малом Вознесении при большом стечении народа и произнес слово: «Не знаю человека, который бы иначе отозвался о нем, как о милом, добром, сердечном человеке, душа которого была открыта не только для близких и родных, которых он горячо любил, но и для всех прочих. Свидетель этому и я сам. В самом деле, кто я для него был? Посторонний человек. А когда я лишился угла, когда никто из близких не мог ничем помочь мне в моем горе и мне приходилось покидать с тяжкой болью в душе Москву и идти в беспросветную жизнь в провинцию, полную всяких лишений, - он пришел ко мне, как Ангел хранитель, в самый день почитаемого им преподобного Серафима и предложил в своем доме комнату больному и скорбящему старцу. Я не забуду никогда, как он, добрый Димитрий Петрович, и супруга его относились ко мне за все эти годы моего житья в их доме. Казалось, что я был не среди чужих людей, но жил, как в своей семье. А как это дорого для старого больного человека - поймет всякий.
И не только я, но и вы, насельницы Никитского монастыря, испытали его помощь. Вспомните, как он болел душой, когда вам пришлось покинуть монастырь. Как он старался помочь вам и обеспечить ваше положение. И его духовная связь с вами продолжалась и дальше - и в Хлынове, и здесь, у Малого Вознесения. Он любил ваше благоговейное чтение, ваше истовое служение, гармоническое монастырское пение и спешил сюда на молитву. (И сегодня мне казалось, что он, дорогой Димитрий Петрович, стоит тут, в алтаре, с сыном Алешей, готовясь причаститься Святых Таин Христовых, и молится за всех нас.) И я, в те поры взглянув на него, как-то особенно усердно молился за всю его семью и не думал, что мне, старцу, придется творить над ним, молодым, заупокойные молитвы.
Поистине, смерть есть тайна, которую мы поймем тогда, когда все соединимся в Царстве Небесного Отца, чтобы уже вечно жить одной любящей семьей. И пока мы здесь, на земле, будем верить, что любовь не умирает, что она вечно жива, что любовь нельзя заключить в гробе и закопать в землю. Правда, для глаза нашего разрушается и умирает любимый человек, но для сердца любящего он не умирает и будет жить в нас до тех пор, пока бьется это самое сердце.
Соединенные этой любовью, усердно помолимся о нем, ибо ему нужны не похвалы, не венки, не пышные речи, а одни только горячие искренние молитвы. Ведь он и в земной жизни не искал похвал, а находил удовлетворение в тихом и скромном исполнении своего жизненного долга».
Митрополит Трифон прожил у нас три года. В нашем доме он и отошел ко Господу 14 июня 1934 года. Мои воспоминания о нем смутны - ведь я был тогда мальчишкой. Однако в 2001 году, находясь в больнице, я вдруг отчетливо вспомнил все, что видел у него в комнате: металлическая кровать, резная этажерочка, иконостас, высокий монастырский шкаф (мы храним его до сих пор), сундук за ширмой, на котором спала келейница, кресло опять-таки с очень высокой спинкой, задрапированной тисненым бархатом с розами в средней части. Был владыка маленького росточка, с седыми волосами и бородкой. Больше всего я запомнил его благословляющие руки - ласковые, легкие... Дома он ходил в холщовом подряснике, перевязанном шнуром с кисточками, а когда за ним приезжали два иподиакона, чтобы отвезти на службу, одевался соответственно. Говорил тихо, немощно, но во время богослужения все им возглашаемое было хорошо слышно. Меня к нему не очень пускали; не поощряли и приглашать кого-либо из сверстников, чтобы избежать лишних глаз. Да и сам митрополит покидал свою комнату только в случае крайней необходимости.
Сохранилась его фотография (она воспроизведена в упоминавшейся выше статье М. А. Сабуровой),
подаренная моей матери в день ангела с надписью: «Духовной дочери и благодетельнице Лидии Митрофановне на память об искренно и навсегда благодарном и молящемся за нее и за всех ей дорогих убогом болящем старце м. Трифоне. 1933 г. 23 марта /5 апреля». Мне на день рождения владыка подарил однажды большой конструктор со множеством деталей.Сколько себя помню, я всегда рисовал. Когда у нас жил владыка, мама советовалась с ним насчет моего будущего, и он посоветовал обратиться к Павлу Дмитриевичу Корину, написавшему в числе прочего замечательный портрет митрополита Трифона. С рекомендательной записочкой от владыки мы с мамой отправились к Корину. В его мастерской в Хамовниках меня поразило огромное количество икон - все стены в иконах. Павел Дмитриевич сказал мне тогда, что быть художником - дело ответственное. Нужно оставить все мирское и полностью отдаться своему дару, ниспосланному Господом. Он сравнивал жизнь художника с монашеской и видел ее высший смысл в служении Богу.
После окончания школы я поступил в художественное училище Памяти 1905 года. Когда началась война, бросил учебу и работал в театре имени Вахтангова маляром-декоратором, пока театр не разбомбили. Артисты и сотрудники уехали в эвакуацию под Омск. Туда же отправилась мама с Леной и ее дочкой. Я перешел работать в Театр оперетты, часть труппы которого оставалась в Москве. На спектакли ходили в основном военные.
Некоторое время я служил в Чувашии в запасном стрелковом полку, так как из-за порока сердца числился годным только «для нестроевой службы в период войны». В 1943 году меня перебросили подо Ржев, позже - в Вышний Волочок. Однажды в полк пришла правительственная телеграмма: «Сержанта Понсова откомандировать...» Все пребывали в недоумении. Я поехал в Москву в Главное политуправление. Оказалось, обо мне просили художники Г. К. Савицкий и П. В. Вильямс. Меня комиссовали и отправили в училище Памяти 1905 года, но поступил я в Суриковский институт, сразу на второй курс. Проучился там до весны 1947 года, пока не был исключен в числе сорока студентов и двадцати педагогов (среди них - Герасимов, Грабарь, Павловский) в связи с известным докладом Жданова. Доклад касался в основном литераторов, но вскоре отозвался грозным эхом и в среде художников.
Вообще в те годы мы, Понсовы, неоднократно подвергались всякого рода опасностям, но, видно, по молитвам владыки Трифона Господь хранил нас. Одну из фотографий митрополита Трифона я пронес с собой до Победы, как и нательный крестик. Веру наша семья никогда не забывала. До войны ходили в Малое Вознесение и в храм Воскресения Словущего в Брюсовом переулке, затем в церковь Пимена Великого.
В послевоенные годы я оформлял спектакли в Доме ученых. Сотрудничал я и с режиссером Мунюковым в театре «Литературных чтений». Затем подал заявление в Школу-студию МХАТ, которую окончил в 1953 году, и поступил художником-декоратором во МХАТ, где и проработал 50 лет. В 2003 году получил «Золотую чайку»...
(Беседу записала Елена Смирнова)